ЕСТЬ У ХАТЫНИ СЕСТРЫ В ПРИБУЖЬЕ | Заря над Бугом
ЕСТЬ У ХАТЫНИ СЕСТРЫ В ПРИБУЖЬЕ

ЕСТЬ У ХАТЫНИ СЕСТРЫ В ПРИБУЖЬЕ

На одном из совещаний высшего командного состава вермахта  в 1941 году Гитлер подчеркивал, что война против СССР будет сильно отличаться от войны на Западе: это будет война «на уничтожение». Гитлеровский геноцид был заранее разработанным, обдуманным и целенаправленно осуществляемым планом освобождения «жизненного пространства» от «излишнего» населения. Кроме того, расстрелы и массовые экзекуции должны были навести страх и подавить малейшие попытки сопротивления оккупационному режиму. Удобный предлог для осуществления преступных планов давало партизанское движение.

Гитлеровское руководство оправдывало необходимость массовых убийств «высокими целями» и заранее «отпускало грехи» солдатам вермахта. В «Памятке немецкого солдата» говорилось: «У тебя нет сердца, нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сочувствие – убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай, этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься навеки». О том, как это воплощалось в Прибужье, рассказывают свидетели жутких злодеяний, учиненных над беззащитными людьми. Увиденное до сих пор стоит у каждого из них перед глазами. Такое не забывается…

Деревня Страдечь

Говорит свидетель — коренная жительница деревни Анна Ивановна Конюшик (1924 года рождения). Она рассказала, что деревня Страдечь находилась примерно в километре от границы. И буквально в первые минуты войны на деревню полетели снаряды. Били безостановочно 45 минут. Уже тогда, в самом начале войны, деревня фактически была  уничтожена в результате артиллерийского обстрела. Осталось только 3 дома. Вот вам и  прибужская «сестра Хатыни». Оставшиеся в живых жители деревни соорудили землянки и палатки, в которых и жили долгое время. Но это, как оказалось, было только началом. Анна Ивановна плачет, мысленно возвращаясь к событиям, свидетелем которых она стала в 18-летнем возрасте. «Каждый раз, когда я прохожу мимо этого места, мне кажется, что там земля до сих пор шевелится…» – говорит она.

Их дом находился метрах в двадцати от места, где встретили свою смерть 86 жителей деревни. Это было в конце осени 1943 года. Немцы и полицаи приехали в деревню утром, часов в десять-одиннадцать. Причем среди полицаев Анна Ивановна узнала и некоторых жителей деревни Страдечь! Стали собирать по списку людей и заталкивать в грузовую машину. Забирали целыми семьями. Деревенские мужчины разбежались – прятались, где кто мог. Тех, кто находился в грузовике, подвезли к одному из уцелевших домов. Его хозяином был Емельян Семенюк. Самого хозяина еще накануне в числе других партийных и советских активистов забрали и отправили в Домачево, где они были расстреляны. А его семья – жена Мария и пятеро детей — находилась в собственном доме вместе с доставленными сюда жителями деревни. Среди приговоренных были и малолетние дети – пятилетние, трехлетние, годовалые и даже двухнедельный малыш! В дом, ставший камерой смертников, привезли семью Филиппа и Анны Чамайло с тремя детьми, младший из которых, Константин, родился в 1942 году. В семье депутата сельского Совета Василия Зайца и его жены Веры было шестеро детей: Николай, Мария, Иван, Татьяна, Владимир (родился в 1940 году) и Гриша (родился в 1941 году). В грузовике привезли и семью Михаила и Веры Иовиков, в которой было шестеро детей: Николай, Петр, Степан, Мария, Ольга и младший Владимир, родившийся в 1941 году.

Двум детям Емельяна Семенюка чудом удалось избежать смерти. Мальчишки стали просить охранника отпустить их в туалет. Говоривший по-польски охранник пожалел мальчишек. Шепотом спросил у детей: «У вас тетка есть?» Услышав утвердительный ответ, сказал: «Она говорила, чтобы вы пришли к ней». Мальчики побежали, и так остались живы. Родственница скрывала их долгое время в сене. Потом эти мальчики оказались в качестве «остарбайтеров» в Германии. После войны, спустя годы, они приезжали на могилу, где покоятся их родные.

Анна Конюшик находилась неподалеку от места трагедии и наблюдала за происходящим, спрятавшись за уцелевшим сараем. По ее словам, каратели вначале хотели сжечь дом вместе с его узниками — в деревне Страдечь мог быть полностью повторен сценарий хатынской трагедии. «Однако старший немец, — говорит она, — решил, что загорится находящийся неподалеку соседский дом, поэтому жечь не стали». Приговоренных выводили семьями по очереди в огород и расстреливали. Стреляли в затылок. Так из дома вывели и расстреляли всех находившихся там людей. Но было видно, что некоторые были еще живы – их тела содрогались, поэтому немцы добивали подававших признаки жизни. «Крови там было чуть ли не по колено», – вспоминает Анна Ивановна. Женщины из деревни в это время находились в другом доме. Когда к ним зашел один из карателей, говоривший по-польски, женщины обратились к нему: «Пан, скажите, за что бьете? Они невиновны». И услышали ответ: «Вы такие же, как и мы, и у нас тоже есть дети. Но у нас – есть приказ, и мы должны его выполнять». «Между нашими людьми был такой разговор, что убили они их за участие в подпольной организации», — говорит Анна Ивановна. После расстрела каратели уеха-ли, приказав местным людям закопать убитых. Но им еще несколько дней казалось, что земля в том месте шевелится…

 

Деревня Медно

Операция по уничтожению деревни Хатынь называлась красиво — «Зимнее волшебство». Так же «волшебно» гитлеровцы уничтожали людей и в прибужской деревне Медно…

Многие ее жители погибли во время немецкого обстрела, бомбежек, облав и карательных акций. Но одним из самых страшных дней для этой деревни стал понедельник 1 марта 1943 года, когда карателями было расстреляно 126 ее жителей. О тех трагических событиях рассказывает свидетель — коренной житель Медно Дмитрий Игнатьевич Левай, родившийся в 1933 году. Накануне в деревне гуляли свадьбу. «Еще в воскресенье вечером, — рассказывает Дмитрий Игнатьевич, — местный солтыс и агроном ходили по домам, хозяева которых уже были занесены в черный список, предупреждая, чтобы завтра с утра они никуда не отлучались, находились в своих домах, мол, будет проверка». Отсутствие кого-нибудь из членов семьи или присутствие чужих людей в доме сразу выявлялось, ведь на дверях каждого дома на специальных бланках вывешивался списочный состав семьи, по которому в любой момент могли сделать сверку присутствовавших в доме. «В нашей хате, — говорит Дмитрий Игнатьевич, — жили шесть человек: мой отец – Игнат Игнатьевич Левай, моя мама – Ульяна Яковлевна, бабушка – Матрена Ивановна и трое детей: старший брат Александр, я и сестра Нина. Мне тогда было десять лет. На следующий день на рассвете в деревню приехали немцы и полицаи. В числе последних были трое из нашей деревни. Пошли по домам тех, кто был внесен в список, приказывая в течение пяти минут собираться и выходить во двор. Список этот составляли солтыс, агроном и десятник. В наш дом пришли, когда мы еще спали. Нам дали пять минут на то, чтобы одеться, и велели выходить во двор. Внесенные в список семьи под дулами автоматов согнали в гминный сарай и заперли в нем. Сидя в сарае, мы через щели видели, как каратели привели наших местных людей и заставили их рыть ров. Когда он был выкопан, открыли дверь и вывели из сарая несколько человек. Оставшиеся в сарае сквозь щели видели, как выведенных людей подводили ко рву, а затем один из немцев стрелял в них из пистолета. В сарае поднялся вой, плач и крик. Родители стали прощаться с детьми. Когда пришла очередь следующих приговоренных, каратели объявили, что детей до десяти лет стрелять не будут. Но отцы и матери не желали оставлять их, хотели брать с собой… Мужчины, находившиеся в том сарае, были еще довольно молодыми и сильными – всем им было до сорока лет. Они решили между собой, что у приговоренных к смерти есть только один шанс на спасение. И когда в следующий раз открылись двери, мужчины бросились на немцев, пытаясь вырвать у них оружие. Остальные люди кинулись из сарая врассыпную… Но гминный двор был окружен карателями, открывшими огонь по бежавшим из автоматов. Не спасся никто. Все взрослые были убиты. В сарае остались только дети. Помню, открылась дверь и вошел немец – тот, что расстреливал. На его кокарде был череп. Медленно, как хищник, обошел нас, рассматривая. Заметил одну девочку, которая была постарше, схватил и потащил ее к яме… Через щель мы видели, как после этого привели людей из деревни, которых заставили закапывать убитых. Среди расстрелянных в тот день были и наши соседи – Прокоп Левай, его жена и их дочь Настя. Двое детей из этой семьи – Дмитрий и Василий Левай — были малолетними и остались живы. Детей до десяти лет в тот раз не расстреляли». На вопрос, объяснили ли как-то жителям деревни причину расстрела, Дмитрий Игнатьевич ответил: «Говорили, что за связь с партизанами. А оно ведь так и было. В наших местах действовал отряд имени Ворошилова. Партизаны по ночам приходили в деревню, просили дать им какую-нибудь еду. Люди жалели, давали». Несомненно и то, что оккупационным властям донес о связи с партизанами кто-то из своих, местных жителей.

Детей-сирот, оставшихся без родителей, солтыс приказал взять на ночлег соседским семьям. А утром медновских сирот (их было около тридцати) повезли в Брест. По словам Дмитрия Игнатьевича, их поселили в пустующем двухэтажном здании, которое находилось в районе нынешнего колхозного рынка на улице Пушкинской. Оно тогда относилось к территории гетто, огороженной  колючей проволокой. Прежние обитатели этого дома, евреи, ко времени прибытия медновских детей уже были «выселены в мир иной».  «В этом доме мы находились два месяца, — продолжает ставший малолетним узником Дмитрий Левай. — Кормили очень скудно — в сутки выдавали по кусочку хлеба и миску пустого супа, в котором плавали только кусочки нечищеной картошки. Мы были так истощены, что у нас остались только глаза и кости. При этом у нас несколько раз брали кровь. Правда, мы не сразу это поняли. Когда, уходя с этой процедуры, стали падать, догадались о том, что с нами делали. После двухмесячного пребывания в заключении родственникам разрешили забрать сирот к себе. Детей, в том числе и моих брата и сестру, разобрали родственники. А меня взять было некому. Разрешалось в одну семью брать по строго оговоренному количеству детей. Остались в том доме только я и еще один мальчик из нашей деревни – Дмитрий Ярошук. А осенью 1943 года и за мной приехала тетя. Она увезла меня к себе в деревню Знаменка, где я оставался до конца войны.  Вот так я и прожил: детства не видел, молодость – в голоде…»

В медновском музее «Народной славы», посвященном истории деревни, можно увидеть фотографии некоторых из детей, оставшихся сиротами после тех трагических событий. Сегодня в Медно их живет только трое. Напутствуя молодежь – тех, в чьих руках находится будущее, Дмитрий Игнатьевич Левай произнес: «Надо любить свою землю и свой народ. И за это бороться. Другого выхода в жизни нет». В слова человека, смотревшего в глаза смерти, не поверить невозможно…

Наталья ДЯДИЧКИНА

Фото автора

comments powered by HyperComments
Похожие новости

Create Account



Log In Your Account



Заказать звонок
+
Жду звонка!